ДРУГИЕ ЛЮДИ

После всех этих событий я уже не надеялся вернуться к нормальной жизни. Я с непередаваемым сожалением вспоминал свои прекрасные дни в ГОРГе и прочие земные радости. Коктейли и номера девочек. И вот сейчас я вспомнил Анну, а вместе с ней и Алену. Сам не знаю как так вышло, но именно ту, которую я видел в последний свой день на воле. Ее печальные, нет испуганные глаза, молящие о помощи. А сегодня. Кто бы помог мне. Вы верите в силу мысли, я – да. Стоило мне подумать о ней, как меня вдруг пригласили в зал посетителей. Это и была Алена. Она сидела за столиком, вульгарно перекинув одну ногу через другую и рассматривала мои фотографии на табло.

Я помню тебя, – начала без приветствий она. – Это ты динамил меня всю дорогу на курсе. А ведь наши ID идеально подходили друг другу, Марк.

Я молчал.

Впрочем, это уже не важно. Знаешь чем ты мне понравился в первый раз?

Но я даже не пытался размышлять над ее словами, все это было странно, однако она мне по-прежнему была не симпатична.

Словно прочтя мои мысли ее поза стала не такой вызывающей. Она нервно сжала губы.

Тебе что все здесь нравится? – взбешенно прокричала девушка. – Ну и сиди, олень!

Когда она уже выходила, я тихо произнес ее имя.

Ален, подожди… пож… постой, – я хотел сказать пожалуйста, но потом вдруг передумал, кто она такая, чтобы я у нее что-то просил.

Она остановилась и приготовилась слушать.

Я не знаю где я, что здесь делаю, но ты была там на перроне, тогда.

Ты помнишь это? – удивленно сказала она.

Конечно, твой взгляд, я не мог его забыть, – я знаю, что все девчонки любят комплименты и понадеялся сыграть на этом.

В глазах Алены и вправду блеснула искорка, но она тут же сменилась смехом, тем заразительным смехом, который мне нравился.

Марк, ты эти свои приемы еще на преподавательницах научился отрабатывать, но на мне, брось, я на это не куплюсь.

Ты же знаешь, что не такой как все? – в ее голосе звучал сарказм, но я знал это, и не хотел никому ничего доказывать.

Обычный, как все, – произнес я.

Вот за это я тебя и выбрала! – она была очень рада и надеялась, что ее реплика произведет фурор. Но не получив должного эффекта, она снова нахмурилась.

«Пожалуй и ничего затея – играть на ее нервах, а то скучно в последнее время, может она представляет себя суровым лейтенантом или следователем или…»

Я не успел подумать что-либо еще, кто-то отвесил мне хороший подзатыльник. Я обернулся, это был бледнолицый мужчина, все это время они с напарником стояли позади меня. Я уже и позабыл, что мы с Аленой здесь не одни.

В общем ты можешь выбрать: реабилитация или служение государству.

А если я выберу второе, то у меня останется память?

Алена помотала головой.

Нет! Но ты сможешь изменить свою судьбу, тебе же не нравится жалкое существование обыденного жителя.

Наверное, все было не так плохо, как сейчас.

Ну же, мы можем пойти дальше, давай.

Я ничего не добавил, все это было как-то глупо и неясно.

Мужчины отошли от двери, я шагнул в коридор. Но идти нужно было не по тому коридору, где мы обычно выходили, а потому, что находился справа и был почти не заметен.

Однажды я уже видел его и попытался пройти, но меня быстро вернули на исходную позицию. Теперь вот узнаю, что же там такого.

Мы шли по подвесному мосту и внизу я видел сваленные Л-контейнеры, целые кучи. Потом мы прошли мимо лаборатории, я сразу понял, что это она. Все было как подобается таким учреждениям: белые потолки, полы и халаты людей. Распираторы и очки. Абсолютно прозрачные, но через них не просвечивались глаза. Это были роботы. По телу прошел разряд тока, я не знал, что и думать.

Вскоре мы были на месте. Футляр, а по-другому это место назвать было невозможно, содержал коврик для йоги и пару металлических труб, крученных в пол. Сверху все это «богатство было прикрыто прозрачным куполом».

Ты должен заботиться о своем теле, как сто, двести лет назад. Интеллект – почти бессмысленная вещь, ведь любую компетенцию можно вшить в чип. Нас интересуют только эмоции и физиология. Тренируйся, а если надоест – послушай музыку кнопка 1 или порисуй чего – кнопка 2. Ну, можешь сплясать на крайний случай, но учти, что за тобой наблюдают.

Она вышла, я остался один. Снова. Не сказать, что было очень приятно ее общество, но все же лучше чем одному. Я сел на коврик и попытался представить себе что-то хорошее – так советовала мне сенсорная панель на стене. Но ничего не получалось в голову лезли другие, куда более важные вещи. Потом, устав сидеть я подошел к брусьям, сделал несколько подходов. Я понял, что давненько не разминался.

Какой она была странной, эта прыщавая брюнетка. Я вдруг вспомнил малолетних суицидников и слова друга: «Левый сектор, правый…»

Я считал их детьми, абсолютными сопливыми детками, ведь мне было семнадцать. В семнадцать тебе кажется, что ты слишком взрослый. Это самый прекрасный возраст, когда старость тридцатилетних кажется далеким будущим, а четырнадцатилетние ребята – детьми. Дети глупые. Когда говоришь им не делай так, не делай и повторяешь это снова и снова, они все рано делают назло. Улыбаются и смотрят на тебя самой искренней радостью, они невинны. Антон…

Я вспомнил как он бежал по скользкому кафелю. Мы купались в бассейне с Лерой, все было хорошо, он падал там не раз, но в этот момент все было по-другому. Я только успел прогорланить на него: «Успокойся!» Как маленькая фигурка подскочила в воздухе и шмякнулась на пол. Послышался странный хруст. Все обернулись. По мокрому полу потекли багровые струи, смешиваясь с водой. Лера завопила что есть мочи. Я должен был подойти к нему. Это такой момент, когда все ждут от тебя помощи или какого-то действия. А я стоял и не мог пошевелиться. Просто Антон был для меня чем-то большим. Я не мог объяснить, никогда не мог понять этого. Но почему-то я чувствовал к нему родственную связь. Связь души, сердца, сознания. Можно называть это как угодно. В нашем обществе нет братьев и сестер. Каждый человек личность. Самодостаточная личность. У нас нет матерей и отцов.

Человечество решило, что животный мир более совершенен в этом отношении. Вскормив своего детеныша до самостоятельного уровня, животные отпускают его в свободное плавание. Говорили, что раньше у людей было слишком много обязательств перед детьми, родителями. Это не давало им роста свободного потенциала. Ведь сначала молодые родители заботились о детях, этот период мог тянуться до их преклонного возраста, затем их престарелые родители начинали болеть, умирать. Часто нужно было заботиться еще и о них. Поэтому человек не мог спокойно наслаждаться жизнью. Это противоречило идеи равенства и высшего предназначения человека. Человек – существо разумное и чувственное.

Чувственность, однако, с каждым поколением людей притуплялась. На мой век остались одни хладнокровные существа слишком «разумные» чтобы умирать за любовь или Родину. Слишком разумные, чтобы обвинять себя в каком-либо происшествии.

Лера толкала меня. Она истерично махала руками и причитала. И хотя к Антошке уже подошли другие взрослые, она все никак не унималась и настаивала, чтобы я подошел и узнал, что случилось.

Задрала! Сама иди если нужно, – я произнес это грубо и несвойственно себе, во всяком случае в отношении девушек. Сам удивился.

Ее глаза еще сильнее расширились, она схватила полотенце и бросилась к родителям Антона. Да у него еще были родители, ведь ему было всего шесть лет, всего…

Я пошел в душ, открыл кран и погрузился под ледяную струю, потом сделал ее горячей, потом ледяной. Так я игрался с температурой воды, пока меня не выдернули оттуда. Это был Руслан Сергеевич, отец Антошки.

Ты чего удрал? – он смотрел на меня с подозрительной усмешкой, я не мог понять шутит он или серьезен. Его мокрый рукав был запущен в карман брюк. Вся поза очень фамильярна. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Я был абсолютно голый, а он одет в костюм, хуже всего было то, что он был обут. От подошв его туфель текли черные струйки грязи, прямо на мои посиневшие от холода пальцы. Я так и стоял, опустив голову.

Спустя секунду в душевую забежала мама Антона, тренерша и охранник, уборщица. Наверное все, кто проходил по площади в это время пришли сюда.

Я так и не понял чего они ко мне привязались. Мать Антона плакала. Лера хихикала, указывая пальчиком ниже пояса.

Расскажи, что случилось с Антошей? – задал свой вопрос отец мальчика.

Он поскользнулся, я ему сто раз говорил, чтобы он не бегал по мокрому, – сказал все как есть.

А может это ты напугал его, что он упал? Мы доверили тебе мальчика буквально на несколько минут, а ты? – голос Руслана Сергеевича становился демонстративней, он развел руками и повернулся к зрителям, то ли оправдываясь, то ли снимая с себя ответственность.

Вообще-то присматривать за Антоном было поручено Лере, но и здесь она поступила некрасиво – все время поддакивала и смотрела в сторону выхода из душевой.

Наверное, мой приятель Дрон сказал бы, что эта та ситуация о которой через десять лет я буду вспоминать с улыбкой, но что-то мне было не до смеха.

Дрон говорил что в тридцать лет то, что было в 17-20 кажется несерьезным и детским, ему было тридцать три, «возраст Христа» шутил он, всегда смеясь. Конечно, он не верил в Бога, никто не верил, кроме тех нескольких христинов, что звонили на горячую линию в ГОРГ. Но сейчас это мало относилось к делу! Нужно было срочно что-то предпринять в свою защиту.

Я схватил полотенце, расправил плечи и твердо так произнес:

Уважаемые, что это вы столпились, а? Дайте спокойно душ принять, займитесь медитацией, едьте в больницу, делайте же что-нибудь. Нашли крайнего, блин! Вот Лера пусть бы чем кокетничать с Руслан Сергеечем получше за ребенком присматривала, он же ей в отцы годиться!

Все переводят взгляды на эту парочку, а я по-актерски завязываю полотенце на своем накачанном торсе и величественно выхожу, бинго!

Вот теперь я красавчик! Я расплываюсь самой нахальной улыбке, которая когда-либо играла на лице настоящего халдея. Из эйфории меня выводит вопль женщины, матери мальчика.

Ты еще и смеешься? Ты мне сына угробил, убил, убил… – ее голос срывается на плач. Все по-прежнему смотрят на меня. Реальность плачевна. Никакой я не красавчик – ссутуленная фигурка, не знающая слов.

А Лера? – только и могу выдавить из себя я, комкая полотенце, пытаясь как можно лучше спрятать выпирающие ребра своего худосочного тела.

Отец обреченно кивает, толпа ровным строем движется за ним. Кое-кто оглядывается, кто-то оскорбляет меня, хотя я ни в чем не виноват. Последним обрывком какой-то истории мне слышится: «размозжил голову». Я понимаю, что Антошка умер, как так. Еще несколько минут назад он смеялся и прыгал у меня на коленках. Я крутил его в разные стороны, а он изображал самолет. И что теперь? Его просто нет? Так не бывает.

Я наконец смог одеться. Когда забирал куртку, гардеробщица смотрела на меня как на преступника. Это было ужасное чувство. А мать Антошки. Она была такой крикливой и безграмотной женщиной, сам не знаю как я определил это. Ведь в нашем обществе все люди с интеллектом выше двухсот. У нее было сто, может быть и правда понятия: разум, интеллект и мудрость все это очень отличается.

В любом случае завтра начинался мой срок ГОРГа и перед этим я должен был посетить Л-контейнер. Что я и сделал на досуге. Чем все это закончилось – я лежу в своем дерьме на непонятной имитации кровати и в голову врезаются металлические штуки, хорошенькое дельце!

Водоворот моих мыслей вновь заняла мать Антошки. Она была полной противоположностью нормальной женщины. Моя мама была спокойной и рассудительной, она была очень умной. Я должен был забыть их, но я отлично помнил все. Даже ее запах, у нее были духи с ароматом вереска. Больше я никогда не чувствовал этот запах. Она говорила, что делает эту воду сама уже много лет, так сказать, для души. Может быть в этом ее призвание.

Знаешь, Марк, – говорила она серьезно и шутя одновременно, – больше всего в мире я бы хотела не расставаться с тобой до последней своей минуты. Я бы родила тебе братика, с голубыми глазами, ты бы любил его и заботился, и мы бы жили одни, нам никто бы не был нужен, навсегда.

В ее глазах мелькали слезы, и тогда отец смерял строгим взглядом нас, обнявшихся будто в час смертной разлуки и повторял:

Не вбивай мальчику в голову дурные мысли, через пару лет он и не вспомнит тебя, ты же знаешь.

И тогда она сильнее сжимала меня, а я зарывался в ее одежду и вдыхал запах вереска.

Я никогда не забуду тебя, мамочка, правда! – кричал я, и горло сдавливала тупая, еле заметная боль.

Я знаю, знаю, – повторяла она, и ее мокрое лицо касалось моих волос.

Так я полюбил Антошку. Впервые когда увидел его голубые глаза и огромные белые ресницы. Нам говорили, что нет любви, есть только схожесть цифр в наших ДНК, предрасположенности и соответствия, но я был уверен, что это кое-что большее.

Я подошел к мольберту и принялся водить по листу неразрывные красные линии, где-то толстые, где-то еле заметные.

Камера в углу «футляра» переместилась за мной, внимательно фиксируя каждое движение.

Я вспомнил один случай в школе о котором очень долго молчала мое подсознание.

Я был на улице и ко мне подошел старик. Он выглядел как злодей-мыслитель, сошедший с экранов древних плазменных телевизоров.

Мужчина посмотрел на меня, подергал за рубашку. На нем в свою очередь быластарая винтажная одежда из ткани, а не из 3д принтера. Очень странный. Я понял, что это неадекват и должен был скорее нажать на желтую кнопку, но он меня заинтересовал. Я никогда не видел их так близко. Он между тем рассматривал, общупывал меня. Через секунду в его руке появился маленький калистер (небольшой ручной ножик) и вот теперь я должен был точно сообщить. Но и страх, пробежавший по спине холодной каплей пота, был приятен мне. Я любил чувствовать разные эмоции. Я не мог жить просто.

Старик срезал с моего ворота кусок белой материи, и на ее месте тут же появилась новая. Его глаза округлились, он повторил свои действия. Я решил подыграть ему, выбрал режим «смены цвета» и моя рубашка начала менять цвета с интервалом в 40 миллисекунд, мужчина отшатнулся и посмотрел на меня.

Просто смена цвета, – выговорил я.

Но ты один из нас, – ответил на это мужчина, – неужели это ты? Кто разрушит наше убогое будущее, – его маленькие глазки, скрытые под круглыми очками, бегали туда-сюда, ища что-то на земле.

Чтобы не случилось – помни, у тебя есть оружие – твое сердце, способное чувствовать.

Двое парней, которых я заметил пару минут назад, подхватили старика и повели куда-то в сторону поезда. Я сидел и слушал, как бешено стучало мое оружие под твердым каркасом грудной клетки.

Этот день был еще и примечателен тем, что я стал взрослым. Я сразу понял это: пришел домой и не встретил никого. Но я понял: родители не просто куда-то ушли. Нигде не было их вещей, одежды и прочего. Вся комната была наполнена сладковатым запахом, мне очень захотелось спать.

Добавить комментарий