АЛАЯ ПОМАДА

алая помада астен коллин

1

Жаркие искры разбежались по треснутому фундаменту и провалились в черные щели, будто прячась от моего пристального взгляда на них. Поглубже вдохнув горький никотиновый яд, я посмотрел на покосившиеся этажки, которые должны были вот-вот снести. Лицо ласкал поток горячего воздуха, лучи солнца оживляли этот забытый богом уголок мира… Моего мира. В нем было темно, пахло сыростью и одиночеством. Но именно здесь я находил отдушину.

Взобравшись на полуразрушенную крышу, я увидел свой район почти целиком. Мне нравилось наблюдать за людьми, снующими туда-сюда. Они всегда суетились, словно лесные муравьи. «У какого-то писателя уже было это», – мелькнуло в моей голове.

Находиться на большой высоте – не любил, иногда мне казалось, что кто-то (хотя никого, конечно же, не могло быть), через секунду толкнет в спину, и я разобьюсь насмерть. А мне хотелось жить! И теперь, как никогда раньше. Совсем немного – пять с половиной месяцев и – свобода. Больше всего в мире я ждал того дня рождения. Своего совершеннолетия. Кто придумал, что надо достичь определенного физиологического возраста, чтобы, наконец, самому строить свою жизнь, не спрашивая разрешения родителей? Задаваясь подобными вопросами, я спускался все ниже. И остановился на пролете между первым и вторым этажом.

Идти домой не хотелось. И это становилось закономерностью. Жить там, где меня совсем не знали. Где никто не интересовался мной, оставляя лишь жалкую возможность смотреть на любящие семьи вокруг. Разумом я понимал, что рисованная идиллия – иллюзорна, но мне так хотелось верить в лучшее.

Будто в подтверждение моей теории на глаза попалась одна колоритная фигура: женщина шагала вдоль балконов, подобно гусыне, переваливаясь с боку на бок. Она подошла к мусорному баку, непринужденно подняла крышку, причем, сделала это так, будто открыла дверцу холодильника. Ее мозг был разрушен алкоголем, ее нравственность не существовала. На синем от побоев лице почти не оставалось живого места. Короткие волосы, зачем-то были убраны и завязаны детской резинкой со стразами. От этого ее вид становился еще нелепее.

Я понял, что эта безобразная картина никак не отвращает меня, я давно принял эту жизнь такой, какая она есть на самом деле. Именно так я и думал пока на горизонте не возникли новые персонажи.

Мальчик и девочка шли, держась за руки. Они были одеты довольно сносно, но небрежно. У обоих под глазами я заметил огромные синие круги. Девочка протянула свои тонюсенькие руки к лицу женщины.

В этот момент по черному лицу потекли слезы. Я видел, что это были живые слезы никчемной матери. Мальчишка всхлипнул и сказал: «Только не плачь, мама!»

Я выругался самыми крепкими словами, которые только знал и побежал вперед по бетонной плите.

В голове эхом раздавалось: «Мама, мама!» Злость нарастала, превращаясь в нестерпимую, адскую боль, в корни волос вонзались иголки.

Я прыгнул.

С разбега сиганул в котлован, где скоро воздвигнут новый дом. Рассадил себе правую руку и ногу, задев арматурину, но больше ничего не повредил, потому что там была огромная песочная насыпь. Я догадывался, что такое возможно, (хотя нет, точно знал).

Мои раны кровоточили, теперь на душе стало легче, я расслабился, думая о своей семье. Отца я никогда не видел. Но мать…

Что-то странное было в моей матери. Иногда я вспоминал, как по ночам она закрывалась в комнате, и я слышал мычание. Настоящее мычание, походившее на рев отелившейся коровы. Порой сам удивлялся, откуда взялось данное сравнение. Точного представления этого животного звука у меня не было. Но в школе, в комнате эмоциональной разгрузки, я старался изображать его, как можно правдоподобнее. Я вспомнил, как в третьем классе психолог сказала мне, что виной всему интернат, в котором провела свое детство мать, и в свое время ее просто не научили любить, а теперь она не может дать мне родительской заботы. Я должен был делать на это скидку, но как? Как десятилетний ребенок может оказаться мудрее взрослого? Я воспринимал все это как нелюбовь к себе, вот и все. И крайне мало помнил из своей жизни до четырнадцати лет, а все остальное мне давала улица.

Обычно я целыми днями слонялся по району, изредка перекусывая у знакомых или в дорожных забегаловках. Именно в таких заведениях по моим соображениям собирались настоящие мужики-трудяги. Они угощали меня выпивкой и едой, хотя спиртное я не любил. Каждый стремился найти в моем лице «мистера свободные уши», и я с удовольствием давал им такую возможность. Я мог отправиться в кафетерий в любое время, всегда зная, что не останусь голодным. Но сегодня решил проведать своего друга – Витька. Он накормил меня засохшей картошкой, тщательно размазанной по тарелке для придания ей большего объема.

Сегодня все французское: пюре и паштет, – парень протянул давно заветренный паштет и игриво подмигнул. Я удивлялся, что даже в такой ситуации его «стакан был наполовину полон».

У меня было много других, нормальных друзей, то есть ребят из зажиточных семей, но Витек… Он был мне другом по духу, что ли. Да, его родители были алкоголиками, но он как-то не сильно парился по этому поводу. Его пожилая мать никак не отвращала меня своим видом. Женщина казалась доброй и живой. Она носила яркие балахонистые наряды с леопардовыми принтами, всегда шутила и предлагала выпить. Парень жил по принципу: «Чем богаты – тем и рады!» И я искренне завидовал его, так называемому, врожденному пофигизму.

Немного побыв у него, все же отправился домой. Общение с чужими людьми было мне приятней, чем с собственной матерью. Я старался никогда не думать об этом, но… иногда она меня по-настоящему пугала.

2

Уже смеркалось, когда я ступил на порог своей квартиры. Было очень тихо. В комнате матери горело несколько свечей, собранных в одном стеклянном стакане. Все шло, как обычно. Ни тебе доброго «привет», ни внешнего беспокойства моим отсутствием. Я посмотрел на серые, некогда покрашенные советской эмалью двери с помутневшими стеклами.

Через маленькую щель, размером около одного сантиметра, сочился свет, я заглянул туда. Мать сидела на затертом паласе, спиной ко мне. Вокруг нее были разложены вещи. Большие и маленькие стопки одежды. Дверцы шкафов раскрыты. Все, даже старая тумба, в которой хранились мои младенческие пеленки. В воздухе стоял кисловатый запах этих старых тряпок. Что мать с ними делала – я не знал. Но иногда она выворачивала содержимое мебели и ползала в этих тряпках, как помешанная. Могла напялить на себя грязную изорванную рубашку, через которую вываливались обвисшие груди или вовсе снять белье и начать раскладывать одежду в аккуратные стопочки. В эти моменты я не мог находиться дома. Ее взгляд становился поистине безумным, и она смеялась, хотя в обычной жизни всегда выглядела мало эмоциональной женщиной.

Вот и сейчас вечер казался самым обычным, но что-то меня встревожило. Я понял, что не слышу характерного мычания. Мать просто сидела, не двигаясь. Потом я увидел, что тоненькая свеча почти догорела, а под ее пламенем большая фигурная наклонилась в сторону, и воск капает прямо на пол, образуя на старом линолеуме мутную плямбу. Лишь на секунду отвлекшись, краем глаза, я уловил еле заметное движение, мать слегка приблизилась к двери. По телу пробежал озноб. Я попытался убедить себя в том, что мне это лишь показалось, но заметил примятую одежду как раз на том месте, где секунду назад она сидела. И я боялся пошевелиться или оторвать взгляд от щели. Пламя свечи предательски подрагивало.

Мам, привет, что там у тебя? – постарался разорвать эту пугающую тишину я.

Но ответа, конечно же, не последовало. Я почувствовал, как немеют плечи. Нужно было взять себя в руки. Стараясь сделать это, я отпрянул от двери и быстрыми шагами прошел мимо по коридору к своей спальне. Здесь было немного уютнее. Я включил свет и компьютер, стараясь ни о чем не думать. Но не смог. Воткнув наушники, принялся за игру. В чате был мой друг Витек. Ему-то я мог рассказать о своих переживаниях. У парней не принято делиться и жаловаться, но из-за его обусловленной не благополучности и позитивного настроя, мне было несложно.

«Сегодня мать особенно странная», – написал я.

«Моя тоже», – был ответ. Спустя секунду он добавил: «Может, полнолуние».

В конце стояло несколько примитивных улыбающихся смайлов. Через несколько минут он прислал мне страшную картинку. На ней крупным планом была изображена маленькая девочка с окровавленным ножом в руке. Половина ее лица была довольно милой: огромный синий глаз в стиле «анимэ», розовые губки, сложенные бантиком. Но остальная часть была просто омерзительной: вваленная темная глазница казалась объемной; часть черепа была покрыта бурыми пятнами, как у стариков; кое-где в кровавых надрезах кожи, выглядывали черные мохнатые лапки. А на потрескавшихся синих губах – алая помада. Я пригляделся к рисованным прорезям, уж больно они казались реалистичными. Через долю секунды кожа на лице завернулась, из отверстия начали лезть насекомые, немного застревая на моменте своего полного высвобождения. Я еще сильнее напрягся, ощущая на своем теле перестук тысячи волосатых лапок. И почувствовал, как на плечо опустилась холодная рука. Я вскрикнул, боясь обернуться. Все тело сковал страх. Но все же я сделал это. Передо мной стояла мать и улыбалась той самой, пугающей меня, гримасой. Ее глаза горели и бегали. Большой рот, которым одарила ее природа, был широко раскрыт. Завершали эту ужасную картину взъерошенные черные волосы, их она распускала лишь в такие, непонятные мне моменты. Обычно, волосы были заправлены в «тугой калач» на затылке. Взглянув на экран, я увидел: насекомые выползали и прятались, выползали и прятались снова под сереющую кожу страшной девочки. Я понял, что это всего лишь анимированная картинка.

Снова посмотрел на мать. На ней было пальто, явно не соответствующее погоде на улице, она сказала: «Пойдем я тебе что-то покажу». Больше всего в мире я не хотел идти с ней, клянусь, если бы не седьмой этаж, то вышел через окно. Она, словно прочитав мои мысли – задернула полинявшие шторы и, улыбаясь, повторила: «Пойдем». Мать вышла из комнаты, пятясь назад, не сводя с меня глаз, не желая разворачиваться спиной. Когда она исчезла, я боялся даже пошевелиться. Все тело сжалось. Я перевел взгляд на монитор и ужаснулся. На месте той девочки была совсем другая фотография: повешенная женщина с накрашенными губами и умиротворенным лицом. Комментарий гласил: «Была плохой девочкой». Я вздрогнул и стукнул по монитору в надежде, что изображение вернется к предыдущему, но чуда не произошло. Хотел было ответить Витьку, что он перегибает палку, и я не разделяю его черный юмор, но в этот момент что-то громыхнуло в соседней комнате, и по всему девятиэтажному дому разнесся дикий крик. Я пошел на звук.

И увидел подрагивающие куски стекол, прозрачные узкие полосы и все тот же, еле видимый свечной отблеск на остатках. Подойдя почти вплотную, я заглянул в прорезь, стараясь стоять как можно дальше. В комнате никого не было. Вещи были разбросаны, а местами свалены в небольшие кучи. Не делая никаких движений, водя только глазами, я осмотрел весь периметр. Хотя с этого ракурса одна часть комнаты была все же недосягаема. Угол по правую руку от меня. То есть получалось: мать или нарочно спряталась там за дверью или ее просто нет в комнате. Время замерло. Для того чтобы проверить правильность своего суждения — нужно было слегка отклониться влево и заглянуть туда. Но мне очень не хотелось делать этого. Я затаил дыхание. Гробовая тишина пугала меня больше, чем все остальное. Вдруг я услышал глухой повторяющийся звук падения чего-то на линолеум. Очень маленькое и легкое «кап-кап». Капли медленно опускались на пол где-то с боку. Я перевел взгляд туда и обнаружил, что из щели между полом и деревом вытекают багровые струйки.

Теперь я заметил округлый силуэт внизу, сквозь потрескавшееся рифленое стекло было плохо видно. Колеблясь, я сделал шаг вперед, и в этот самый момент куча с тряпьем кинулась к дверному полотну. Я увидел безобразное лицо матери. Она схватилась за куски стекла и в ее руки врезались осколки, очень глубоко. Женщина продолжала давить на них, раздавался характерный звук лопающегося по трещинам стекла. Один мизинец уже болтался на тонком куске кожи, но мать больше ни разу не вскрикнула. Просто смотрела на меня обезумевшим взглядом. Я бросился к выходу. Со лба стекал пот, за спиной слышался шум приближающихся шагов. Помчался по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, боясь обернуться. Миновав все семь этажей, отбежав на приличное расстояние, я взглянул на свой подъезд. В квартире горел тусклый свет. К окну подошла мать. Она прислонила изувеченные руки к стеклам и принялась размазывать по ним кровь. Отвернулся и пошел прочь. Становилось страшнее. На улице почти никого не было, а мне так хотелось видеть людей. Тогда я отправился к торговому центру, который работал и ночью. И долго блуждал вдоль витрин, чувствуя, как сосет под ложечкой. Пару раз поймал себя на мысли, что хотел бы даже украсть что-нибудь. Ведь тогда: первое – наконец, поем, а второе – меня отправят в камеру или отведут домой. В одиночку туда не вернусь – это я знал точно. Вскоре ко мне подошел охранник и проинформировал, что сейчас будет внеплановый перерыв, так что лучше поторопиться с покупками. «С самого начала наблюдал за мной по камерам, – догадался я». Пришлось покинуть «временное убежище».

Оставалось лишь уповать на помощь Витька. Только к нему я мог заявиться средь ночи, а ни к кому-то из своих «слишком правильных друзей». Я постучал в дверь его квартиры, так как звонок никогда не работал. Открыл недовольный и изрядно пьяный отец. Он не сразу узнал меня и начал орать матом, чтобы я убирался к чертовой бабушке. Но потом вышла заспанная Света – мать Витька, она всегда просила называть ее по имени, без всякого рода «тёть». Она засмеялась и пригласила войти. Женщина поставила на стол еще одну стопку. В этот раз я выпил полный стакан прозрачной жидкости, не задумываясь. Едкое пойло легло мне, как бальзам на душу. Через мгновение на кухне появился Витек, он тоже выпил и увел меня в комнату. Язык заплетался, но я старался рассказывать как можно убедительнее о том, что произошло. Друг понимающе кивал, разглаживая застиранную простынь на своей кровати. Себе же он постелил на полу – просто кинул тонкое покрывало и достал из шкафа еще одно изъеденное молью одеяло. Я не помнил даже, как заснул.

3

Мы вышли из дома во второй половине дня. Витьку нужно было зайти в пару мест и заполнить анкеты о приеме на работу. На всякий случай я тоже оставил свои данные в одном магазине.

«Мы с неба звезд не хватаем!» – сказал одетый в серый пиджак мужчина. – Но мы раздаем возможности, очень хорошие возможности. Было в его голосе что-то, что подкупает. – Все с чего-то начинают, сегодня грузчик, а завтра – того и гляди, директор магазина.

Витек был готов работать грузчиком по двенадцать часов, да что говорить, он был крепким парнем в отличие от меня. Я мог бы стать консультантом. Но до моего дня рождения оставалось всего полгода, и определяться с будущей профессией я планировал на новом месте.

Когда мне исполнится восемнадцать – уеду, навсегда, хоть «стопом» в одних трусах! – заявил уверенно я.

Давай, Костян, поржу с тебя, когда ты будешь работать продавцом у этого мужика.

Мы подходили к подъезду, и меня начинало охватывать тревожное чувство. Я поднял голову и посмотрел на окно – оно оказалось чистым. Возле самой квартиры я замер как вкопанный, представив кровавое зрелище. Витек уставился на меня. Потом сказал:

Хоть откроешь?

Толкнув входную дверь, я понял, что она заперта. Дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину. Мы вошли внутрь. Никого не было дома, пахло воском, старьем и моющим с хлоркой. Витек пожал плечами и заглянул в комнату матери. Вдоль стен на полу, на диване, кресле и тумбочке были аккуратные стопки вещей.

Уборка? – непринужденно заявил он.

Я стоял молча, и не мог оторвать взгляда от того самого места, где еще вчера была кровь, и пряталась от меня мать. Стекла были разбиты, некоторых частей не хватало, но нигде не осталось ни единого следа крови. Все кругом было тщательно вымыто. Как никогда не бывало до этого.

Не знаю, что и сказать…

Да ладно, ничего, – озадаченно ответил Витек. – Хочешь сегодня тоже у меня ночуй.

Конечно, я бы согласился, но мне начало казаться, что я просто схожу с ума. Да и голова трещала после вчерашнего спиртного. Снова употреблять алкоголь, однозначно, не хотелось. Я попрощался с другом. Стоя на пороге, он произнес: «До связи, телефон, если что, в кармане».

Я закрыл дверь и пошел в туалет. У нас был совмещенный с ванной санузел, как и во всех однушках советских времен. Включил воду. И погрузился в теплую ванну, пытаясь расслабиться. Закрыл глаза. Снова открыв их, обратил внимание на толстый железный крюк над дверью. Вбитый сотню лет назад. Он служил вешалкой пожелтевшим полотенцам. По стене тянулись потеки ржавчины, вытяжку забивала пушистая серая паутина. Квартире давно недоставало ремонта, но и обычная уборка – ей явно не помешала бы. Обстановка не располагала к долгому купанию, и я скорее вылез, решив побродить по виртуальным лабиринтам какой-нибудь игры.

Как назло, старый компьютер не включался. Взял из тумбочки планшет – подарок «несуществующей» крестной. Которую видел мельком всего пару раз, но иногда она звонила мне или передавала какие-то пустяки. Оставшиеся полдня я провел в гнетущем ожидании матери, но она так и не пришла. Хотя ее часто не бывало по ночам дома. Кем она сейчас работала, я не представлял, она постоянно меняла профессии, объясняя это тем, что ищет себя, к тому же ей платили какое-то пособие.

Ближе к полуночи я понял, что у меня не осталось сил на сопротивление сну. Но чем темнее становилось на улице – тем сильнее я боялся сомкнуть глаза больше, чем на пару секунд. Стоило закрыть их и передо мной, будто из неоткуда, возникало окровавленное лицо матери. Оно было без ран и ушибов, просто размазанные красные потеки вокруг рта. Когда я открывал глаза – видение тут же растворялось. Я откинулся на спинку кресла и почувствовал, как утопаю в обивочном материале. Проваливаясь в сон, я не переставал медленно моргать. Веки тяжелели – женский силуэт возникал и пропадал, возникал и пропадал. Мать придвигалась все ближе и ближе, все ужаснее выглядели ее накрашенные кровью губы. Я постарался проморгаться, когда изображение лица стало совсем крупным и уже нависало надо мной. Вдруг я понял, что это происходит наяву. Безумный взгляд, растрепанные волосы. Что было мочи – вжался в кресло. Мать улыбалась и вертела широким кожаным ремнем. Это был единственный предмет, оставленный в доме отцом. Я вспомнил, как в первом классе украл у учительницы со стола шоколадку, и тогда мать познакомила меня с этим солдатским атрибутом, за несколько лет его полотно стало совсем мягким, а огромная пряжка уже не внушала страха боли…

Ты был плохим мальчиком? – тихо спросила она.

Я не знал, что ответить. Хотел было сказать, что все это бред, но почему-то принялся оправдываться и лепетать всякую чушь. Мать сжимала и разжимала ремень в забинтованных до локтей ладонях. Когда я закончил извиняться, она сильно ударила меня по лицу этим ремнем. Я почувствовал резкую боль в правом глазу, мне показалось, что от давления глазное яблоко проваливается куда-то очень глубоко. Видимо, пряжка задела его. Она улыбнулась, взъерошила мои волосы и вышла из комнаты. Разряд, отцепившего от реальности, страха прошел по всему позвоночнику, и я отключился.

4

Я открыл глаза и не сразу узнал свою комнату. Все-таки с этого ракурса я ее никогда не видел. Посмотрел на себя в отражении монитора компьютера. Почесал бровь, это причинило мне легкую боль, и я сразу вспомнил ночь. Я вышел из комнаты в надежде, что, как и вчера, никого не окажется дома. Но от самого порога до дверей ванной тянулись кровавые бинты. Я очень хотел в туалет и даже проверил на всякий случай кресло – благо, оно было сухое. Подошел к санузлу. Там горел свет, но изнутри дверь была заперта на хлипкую щеколду. Конечно, я ждал так долго, как только мог, но, не выдержав, забарабанил в дверь и закричал:

Мам, открой, мне надо в туалет, скорее! – но она игнорировала мои просьбы.

Тогда я дернул со всей силы за ручку, и дверь распахнулась.

Перед собой я увидел болтающееся тело матери. Ее глаза были закатаны, шея уже синяя. На почерневшем подбородке – высунутый большой язык. Она повесилась на том самом кожаном ремне, я почувствовал, как по ногам потекло нечто теплое.

5

Полицейский допрашивал меня несколько часов, досталось и Витьку, примчавшемуся по первому зову.

Тут повсюду его отпечатки, – кивнул один полисмен, указывая в мою сторону.

Удивительно! А ничего, что он здесь живет?! – съязвил уставший от всего этого друг.

О, идите-ка сюда, есть интересное что-то, – крикнул из спальни его напарник.

Мы направились туда. Компьютер был включен, на его мониторе застыли ужасные картинки, которые присылал мне Витя, я с упреком взглянул на него. Друг опустил глаза.

Да это же прикол… – старался оправдаться он.

Очень смешно, ребята, – добавил мужчина, сурово смотря на меня.

Появились представители органов опеки. Даже в нашем присутствии они не стеснялись говорить откровенно-неприятные вещи о моей семье.

Шизофрения – это бич 21 века. Мать давно на учете, Костя тоже в группе риска. Но до выяснения всех обстоятельств есть несколько вариантов: детдом, опекунство, хотя кто же его возьмет под свою опеку, мальчик… – мужчина посмотрел в мою сторону и понял, что я внимательно слушаю, – или СИЗО, – подытожил он.

Дальше полицейские разговаривали без нас. В квартире уже находилось множество посторонних людей: непонятных мне родственников и соседей, с которыми никогда не здоровался.

На похоронах ко мне подошла одна женщина, ее лицо показалось знакомым. Вдруг я понял, что она напомнила мать. Я снова напрягся.

Извини, сынок, что так давно не приходила, – сказала она. – Я твоя крестная.

Сам не знаю почему, я даже слегка улыбнулся. Видимо, в такие моменты человеку просто необходима поддержка близких, и это вовсе не прихоть.

Я заберу тебя к себе, на время.

«Всего пять с половиной месяцев – крутилось в моей голове». Женщина продолжала:

Только возьмем мамины вещи, у нее ведь есть вещи… много вещей… – в ту же секунду я посмотрел на нее и увидел безумный взгляд, она улыбалась своим большим ртом, накрашенным алой помадой…

Добавить комментарий